Category: происшествия

Category was added automatically. Read all entries about "происшествия".

orange

«Наверно, я погиб: глаза закрою — вижу...»

Наверно, я погиб: глаза закрою — вижу.
Наверно, я погиб: робею, а потом -
Куда мне до нее — она была в Париже,
И я вчера узнал — не только в нем одном.
Какие песни пел я ей про Север Дальний!
Я думал: вот чуть-чуть — и будем мы на «ты»,
Но я напрасно пел о полосе нейтральной -
Ей глубоко плевать, какие там цветы.
Я спел тогда еще — я думал, это ближе -
Про счетчик, про того, кто раньше с нею был.
Но что ей от того! Она была в Париже -
Ей сам Марсель Марсо чевой-то говорил!
Я бросил свой завод, хоть, в общем, был не вправе,
Засел за словари на совесть и на страх...
Но что ей до меня — она уже в Варшаве,
Мы снова говорим на разных языках...
Приедет — я скажу по-польски: «Прошу, пани,
Прими таким, как есть, не буду больше петь!»
Но что ей до меня — она уже в Иране,
Я понял: мне за ней, конечно, не успеть.
Она сегодня здесь, а завтра будет в Осле -
Да, я попал впросак, да, я попал в беду!
Кто раньше с нею был и тот, кто будет после, -
Пусть пробуют они. Я лучше пережду.
Владимир Высоцкий
orange

ШМЕЛЁВ ИВАН СЕРГЕЕВИЧ

17-82132-BookImage

Все мужчины в роду Шмелёвых были Иваны да Сергеи. Первые назывались в честь Иоанна Богослова. Небесным покровителем других был Св. Сергий-мученик. А фамилия была древняя — крестьянская, не крепостная — государева. После изгнания Наполеона осели Шмелёвы в старой столице, в Замоскворечье. Здесь, в известном купеческом углу, держали они склады и портомойни, рубили лёд, устраивали всяческие увеселения.

Обычно в мемуарах много пишется о матери. У Ивана Сергеевича же главное место занимает отец, Сергей Иванович — человек старых традиций и дома, и в церкви. Всего семь лет до нелепой своей гибели занял он в жизни Ванюши. Ни гимназия, ни университет, ни чиновничья служба не дали Шмелёву столько, сколько эти короткие годы. И сколько страниц посвятил писатель милому папашеньке.


Это и короткие рассказы (в том числе детские), и роман «Лето Господне» — главный. В нём, кроме батюшки, есть ещё один любимый персонаж — престарелый Горкин, знатный голубятник, богомолец и на все руки мастер, взрослый друг маленького мальчика.


Первым крупным успехом писателя Шмелёва был «Человек из ресторана» (1911) — незамысловатая история лакея, не потерявшего и не хотевшего потерять достоинство.


Эта книга спасла писателя от верной смерти. В двадцатом году его как прапорщика в отставке ждал расстрел. Но комиссар признал в нём автора повести об официанте и отпустил с Богом. Множество прочих офицеров, оказавшихся в то время в Крыму, погибли под пулями красных. Принял мученическую смерть и единственный сын Шмелёва — Сергей. С превеликим трудом Ивану Сергеевичу и его жене Ольге Александровне удалось отыскать тело «дорогого, кровного мальчика» и похоронить его, «как подобает христианину».


Большевикам Шмелёв предъявил особый счёт — свои книги. Он писал об утраченной отчизне в далёкой и постылой эмиграции, где, по сути, не был нужен никому. Он писал только по-русски, и лишь переводы собственных книг не давали умереть голодной смертью. Десятки раз издавались «Человек…», «Неупиваемая чаша», «История любовная», «Солнце мёртвых». Но тиражи…
Писатель обрёл покой под Покровом Божией Матери в маленькой обители местечка Бюси-ан-От.


Современник назвал его «самым русским из русских писателей». Любая из книг — будь-то «Неупиваемая чаша» или «Пути небесные», или самая маленькая новелла, все — соль от соли Земли Русской. Писателя числили «квасным» патриотом. Но патриотизм его был и хлебным, и икорным, и миндальным, таким, без которого нельзя представить обыденную жизнь и простолюдина, и богатея. Быт — такая же часть истории народа, как военные походы и путешествия.


Шмелёв прожил немалую жизнь, оставив читателю свидетельство об утерянном и погубленном богатстве.
Его проза воспринимается всеми пятью человеческими чувствами.
Она зрима: «…Москва-река — в розовом туманце, на ней рыболовы в лодочках, подымают и опускают удочки, будто водят усами раки. Налево — золотистый, лёгкий, утренний храм Спасителя, в ослепительно золотой главе: прямо в неё бьёт солнце. Направо — высокий Кремль, розовый, белый с золотцем…»
Она слышна: «Начинается сочное шипение, будто по снегу рубят, — так жвакает. А потом — туп-туп-туп… тупы-туки… тупы-туки… — двадцать да двадцать сечек!»
Она осязаема: «Я перебираю гранёные шарики — крупные, мельче, мельче. Они приятно шумят, холодят и играют в пальцах — тянутся на резинке».
Она духовита: «Река — раздолье, вольной водицей пахнет, и рыбкой пахнет, и смолой от лодок, и белым песочком, москворецким».
Она, наконец, вкусна: «Стол огромен. Чего только нет на нём! Рыбы, рыбы… икорницы в хрустале, во льду, сиги в петрушке, красная сёмга, лососина, белорыбица-жемчужница с зелёными глазками огурца, глыбы паюсной, глыбы сыру, хрящ осетровый в уксусе, фарфоровые вазы со сметаной, в которой торчком ложки, розовые маслёнки с золотистым кипящим маслом, графинчики, бутылки…»